Бросить вызов себе

URL: http://64.ru/php/content.php?id=401

Это еще одна веха в карьере титулованного спортсмена, большую часть из своих 58 лет находившегося на вершинах шахматного Олимпа. Однако для Гельфанда значение этого известия заключается не только в официальном признании.

 

– Когда меня решили включить в список величайших шахматистов всех времен, для меня это не стало шоком, – говорит он спокойным и прямым тоном, как может говорить только человек, проведший тысячи часов за доской в противостоянии с титанами своей эпохи. – Я точно знаю, почему мое место действительно там, и нет смысла делать вид, будто это не так. Это очень приятно, и я благодарен всем, кто рекомендовал и поддержал мою кандидатуру. Но в тот момент, когда я получил эту новость, я думал не о титулах, медалях или месте в истории. Я сразу же вспомнил о моих родителях, которые заложили основу всего, кем я являюсь сегодня.

Мой отец, ушедший из жизни много лет назад, научил меня шахматам, привел в детско-юношескую спортивную школу и поддерживал мое увлечение – и я знаю, как он был бы горд и счастлив видеть этот момент. Моя мама, дай бог ей здоровья, живет в Соединенных Штатах. Как только она узнала о предстоящей церемонии в Сент-Луисе, она тут же купила билет на самолет, чтобы присутствовать на мероприятии.

 

Наряду с этими семейными воспоминаниями, в памяти Бориса Гельфанда всплыла одна старая тетрадь из его белорусского детства – реликвия тех времен, когда его главным кумиром был шведский гроссмейстер Ульф Андерссон, которого теперь вместе с Борисом включают в Зал славы.

 

– Мне было тогда лет 12–13. В те годы не было ни компьютеров, ни интернета, и в Советском Союзе существовал огромный дефицит зарубежной информации. Каждый шахматный журнал, приходивший из Европы, был драгоценным сокровищем. Андерссон был невероятным мастером эндшпиля; он умел выигрывать абсолютно ничейные позиции благодаря тончайшим ходам и планам, потенциала в которых никто другой не видел. Я от руки исписал целую тетрадь, анализируя ход за ходом его партии и примечания, изучая стратегические идеи.

Позже, когда я поехал на один из первых своих международных турниров за пределы Советского Союза, в Англию, в городок Окэм, я получил небольшой денежный приз. Первым делом я побежал к книжному лотку и купил на эти деньги сборник лучших партий Андерссона, а также книгу партий Виктора Корчного. Надеюсь найти ту старую тетрадь, привезти ее на церемонию в Сент-Луис и с улыбкой попросить Ульфа оставить на ней автограф.

 

 

Чтобы понять глубокие истоки игры Бориса Гельфанда, нужно вернуться в лето 1974 года, к семейному отпуску на берегу Черного моря. Борису тогда едва исполнилось шесть лет. Отец – уважаемый минский инженер, эрудированный человек с широким кругозором – купил сыну первую детскую шахматную книгу.

 

– Отец считал, что шахматы – отличный инструмент для развития мышления, логики и самодисциплины у ребенка. В первый день отпуска мы сели вместе и разобрали несколько базовых позиций на доске. На следующее утро папа ушел по делам, а вернувшись вечером, обнаружил, что я прочел всю книгу от корки до корки. Они с мамой сразу поняли, что происходит нечто необычное. Во время того отпуска на Черном море я начал играть на пляже со взрослыми любителями. К общему удивлению, шестилетний мальчик выиграл несколько партий подряд у опытных игроков. Я до сих пор не до конца понимаю, как мне это удалось в таком возрасте, без какой-либо подготовки. Одним из побежденных мною соперников оказался перворазрядник, знакомый моего отца. Он был изумлен моими способностями и сказал отцу: «У вас невероятно талантливый ребенок. Как только вернетесь в Минск, не теряйте времени, найдите ему профессионального тренера в шахматном клубе». В начале октября 1974 года, сразу по возвращении с отдыха, папа привел меня в ДЮСШ и познакомил с моим первым тренером, Эдуардом Зелькиндом.

 

У Гельфанда сложилась твердая теория относительно роли семьи в профессиональном спорте; теория, сформированная как на основе воспитания, полученного дома, так и на основе наблюдений за десятками молодых учеников, которых он тренирует сегодня по всему миру.

 

– Когда меня спрашивают, в чем заключается магический ключ к успеху в шахматах на высшем уровне, мой ответ – это прежде всего поддерживающая и психологически здоровая семья. В современном спорте мы видим слишком много печальных примеров, когда родители пытаются реализовать свои нереализованные амбиции через детей. Они оказывают тяжелое психологическое давление, и когда юный шахматист проигрывает партию, что абсолютно естественно в спорте, родители не могут сдержать эмоций, демонстрируют разочарование, а дети начинают чувствовать угрозу и играть из страха, а не из любви к игре. Иметь таких родителей, как мои – невероятно понимающих, любящих и подбадривающих, но никогда не требовавших результата, – это самый большой подарок, который спортсмен может получить в жизни. Мне кажется, наиболее яркий пример такого здорового подхода мы видели в случае с Магнусом Карлсеном. Его отец Хенрик с самого детства был рядом с ним на каждом турнире. Он всегда был спокойным, улыбчивым, никогда не требовал побед и не нагнетал давления вокруг доски. Мой отец поступал точно так же. Он ни в чем мне не отказывал, покупал все доступные шахматные книги, но при этом совершенно не подталкивал меня к тому, чтобы я стал чемпионом. Он просто видел, что я люблю игру, и создал для меня самую стабильную и безопасную среду для роста.

 

Любовь к игре и дух шахматного братства, сформировавшийся в минском детстве, сопровождают Гельфанда на протяжении всей жизни, став неотъемлемой частью его личности.

 

– В детстве я молниеносно делал школьное домашнее задание и бежал в клуб, чтобы поиграть с друзьями. С теми же друзьями, например, с Валерием и Дмитрием Атласами, Геной Славиным я поддерживаю связь уже полвека. В прошлом году на командном чемпионате мира по быстрым шахматам я играл бок о бок со звездами мировой элиты, и в том же турнире выступала целая команда моих друзей детства, приехавших вместе со своими детьми! Ровно через 50 лет после нашего знакомства мы снова стояли друг напротив друга – невероятно трогательное зрелище. Скоро я встречусь с ними на Кубке европейских клубов (о команде «Перфект» см. «64» №2/2025 – ред.); корни и дружба, закаленные за доской в Минске, – это то, что невозможно разорвать.

 

Чтобы понять стиль игры Гельфанда, необходимо погрузиться в особенности белорусской и советской шахматной школы. Гельфанд объясняет, что вопреки западному представлению, воспринимавшему Советский Союз как монолит, в каждом советском городе была совершенно своя «шахматная генетика».

 

– Понятие «советская школа» слишком общее и поверхностное. В Риге, например, брали за образец Михаила Таля. Выросшие там шахматисты, такие как Алексей Широв, Александр Шабалов или Зигурдс Ланка, играли в атакующем, буйном и невероятно творческом стиле, основанном на жертвах фигур и головокружительном тактическом расчете. В Армении и Грузии почти все находились под влиянием Тиграна Петросяна и росли мастерами профилактики. В Минске же легендарным основателем и духовным учителем был Исаак Болеславский, один из величайших теоретиков в истории мировых шахмат, человек, заложивший основы староиндийской защиты и самых сложных позиционных структур в сицилианской защите. Нас учили, что дебют – это фундамент всего. Нужно играть глубокие дебюты, понимать пешечную структуру, контролировать центр и бороться за каждое поле. Мой тренер Альберт Капенгут, бывший одним из лучших учеников Болеславского, прививал мне подход, согласно которому даже при агрессивной тактической игре партия должна опираться на железный позиционный каркас. Эта белорусская школа дала мне глубочайшие основы, которые выдерживают проверку временем уже полвека.

 

Первые выезды за пределы родного города на турниры по всему Советскому Союзу принесли столкновение со сложной и суровой реальностью молодого советского спортсмена, закалявшего свой дух.

 

– Я помню свои поездки на различные юношеские чемпионаты Белоруссии и Советского Союза. Это был настоящий культурный шок и физическая закалка. Если ехали из Минска в Москву, то добирались на комфортабельном скором поезде. Но когда мы отправлялись на турниры в провинциальные городки по всей стране, приходилось ехать на старых поездах, в тесных вагонах, замерзать по ночам зимой. Останавливались в глухих гостиницах в спартанских условиях. Но когда ты приходил в игровой зал и встречал таких соперников, как Александр Шабалов, который применял против меня самые острые и агрессивные варианты в сицилианской защите, шахматная глубина и огромная страсть к игре заставляли в один миг забыть о холоде, усталости и бытовых трудностях.

 

Самый важный и определяющий урок в своей профессиональной жизни Гельфанд получил в 12 лет на сборах школы девятого чемпиона мира Тиграна Петросяна.

 

– Мне удалось дважды полностью и еще один раз частично поучаствовать в сборах школы Петросяна до того, как он ушел из жизни. Петросян сказал мне тогда одну короткую фразу, которая сопровождала меня в каждой сыгранной партии с тех пор и до сегодняшнего дня: «Ты должен думать над каждым ходом. Даже когда ты играешь блиц, никогда не делай ход без идеи». Эта фраза очень глубоко запала в мое мировосприятие. По сей день, даже когда я играю 3-минутный блиц, каждый мой ход должен служить обоснованной идее. На первых сборах Петросян давал нам сеанс. Я играл староиндийскую защиту и сделал ранний, неточный ход e5 до того, как сделать рокировку. Петросян остановился у моей доски, посмотрел зорким взглядом, разменял ферзей и за 20 ходов просто разгромил мою позицию. В качестве домашнего задания он потребовал, чтобы я подробно проанализировал эту партию, нашел исторические примеры из творчества великих мастеров прошлого и прочел лекцию перед всеми ребятами на следующих сборах через полгода. Естественно, будучи мальчишкой, погруженным в турниры и учебу, я в Минске совершенно забыл об этом и вспомнил лишь в ночь перед отъездом на вторые сборы. Я открыл дебютную книгу Геллера по староиндийской защите, на скорую руку переписал какие-то анализы, приехал на следующий день и сделал вид, будто исследовал тему на протяжении шести месяцев. Помощник Петросяна Александр Никитин, тренер Гарри Каспарова, раскусил мой блеф за две минуты. И предложил исключить меня из школы. Но Петросян решил не принимать строгих мер. Это его прощение позволило продолжить мое шахматное формирование.

 

Гельфанд встречался за доской с ведущими шахматистами самых разных поколений: от Василия Смыслова и Виктора Корчного до Анатолия Карпова и Гарри Каспарова, от своих сверстников Вишванатана Ананда и Владимира Крамника вплоть до Магнуса Карлсена, Доммараджу Гукеша и сегодняшних молодых звезд.

 

– С Корчным я сыграл немало незабываемых партий. Со Смысловым мне не довелось сыграть в официальной турнирной партии, но я был у него дома в Москве. Он пригласил меня на чай, и мы вели беседу о советской традиции, гармонии на доске и искусстве эндшпиля. Когда смотришь на эволюцию игры за последние четыре десятилетия, самое главное и драматическое изменение заключается в том, что шахматные знания стали гораздо более интенсивными, конкретными и доступными каждому. 20 или 30 лет назад, когда ты играл на международном турнире против шахматиста с рейтингом 2200 или даже 2400, ты был практически уверен в победе за счет превосходства в позиционном понимании. Сегодня игрок с рейтингом 2400 может быть крайне опасным и упорным соперником. Он благодаря компьютеру отлично знает дебюты, порой лучше тебя, и сам по себе не рассыплется. Чтобы сломить его, нужно оказывать колоссальное непрерывное давление. Вся игра стала намного более конкретной. Раньше такие шахматисты, как Капабланка, Смыслов и Карпов, играли на основе общего гармоничного позиционного понимания. Они интуитивно знали, как маневрировать и куда расставить фигуры. Алехин, Таль и особенно Каспаров принесли острую, динамичную и тактическую игру. Наше поколение развило это еще дальше в дебютных построениях, а нынешнее вывело конкретное мышление на совершенно новый уровень.

 

Оглядываясь на тысячи партий, сыгранных им за жизнь, и отвечая на вопрос о том, какую из них он будет хранить в сердце как вершину своего художественного творчества, Гельфанд смотрит не только через призму доски, фигур и анализа, но и через осязательное, почти поэтичное чувственное воспоминание о времени и месте.

 

– Памятных партий много. Например, против Алексея Широва, одного из самых творческих и тактически изощренных шахматистов в истории. Это было в 1998 году, на престижном Мемориале Рубинштейна в Полянице-Здруй, в Польше. Я победил в прекрасной партии, содержавшей острые, глубокие и точно рассчитанные жертвы фигур. Я ее затем много раз показывал на лекциях, в книгах и на сборах по всему миру. Но из того дня я помню не только ходы на доске. Это был жаркий и душный летний день, но как только партия закончилась и я вышел из игрового зала наружу, воздух стал прохладным, свежим и чистым. Я до сих пор отчетливо ощущаю запах соснового леса, окружавшего зал. Это чувственное воспоминание о погоде, внутреннем покое и запахе леса после такой творческой победы – то, что навсегда врезается в душу.

 

В современном шахматном мире, где большинство элитных игроков стремятся иметь максимально широкий, варьируемый и непредсказуемый дебютный репертуар, чтобы уйти от компьютерной подготовки, Гельфанд построил всю свою карьеру на высшем уровне на подходе, заложенном еще в Минске: узком, глубоком и бескомпромиссном дебютном репертуаре.

 

– Всю жизнь я играл черными в основном вариант Найдорфа, староиндийскую защиту, славянскую и защиту Нимцовича. Белыми я играл преимущественно d4 и c4. Другие шахматисты постоянно варьировали дебюты, чтобы удивить. Но моя концепция была простой и глубокой: если я играю «на своем поле», в позициях, где понимаю каждый нюанс, то в свой хороший день могу обыграть любого шахматиста в мире. Мне не раз говорили: «Борис, под тебя подготовят конкретные линии на компьютере, они точно знают, что ты будешь играть». Я отвечал им спокойно: «Пусть готовятся. Я изучу и пойму эти позиции на таком глубоком уровне, что даже если они вложат годы в техническую подготовку с движками, мое позиционное понимание все равно будет на порядок глубже их». Если бы я изменил своему пути и гонялся за сиюминутной модой, возможно, я был бы стабильным игроком на 7-м или 8-м месте в мире, но никогда не дошел бы до матча на первенство мира. Для меня дебют – это не просто техническое вступление, это то, что диктует характер всей партии. Переход из дебюта в миттельшпиль, самый критический момент. Сегодня многие молодые игроки приходят ко мне и гордо заявляют: «Я заучил этот дебют на компьютере до 25-го хода и получил оценку +0.4». Тогда я спрашиваю их: «А каков твой стратегический план на 26-м ходу?» Они умолкают и смущенно смотрят на меня. Для меня это доказывает, что они ничего не знают. Если ты не знаешь, какие фигуры разменять, какие оставить и как пешечная структура предопределит эндшпиль, ты не выучил шахматы, ты просто запомнил данные.

 

Одной из ключевых концепций, разработанных Гельфандом в его знаменитых книгах, является определение «критической позиции».

 

– Борис Спасский однажды сказал, что умение чувствовать критическую позицию во время партии – самое важное в шахматах, но никакая сухая теория не может дать этому точного определения. Все мы, шахматисты, совершаем ошибки: одни слишком конкретно рассчитывают ходы в абсолютно любой позиции и истощают свои силы, другие же играют на основе чересчур общих ощущений и зевают тактику. Наибольших успехов добиваются те, кто умеет сочетать то и другое. Чувствовать, когда позиция требует от тебя остановиться, сделать глубокий вдох и с хирургической точностью рассчитать на 5 или 10 ходов вперед, а когда это позиционная ситуация, где можно ориентироваться на чувство, гармонию и понимание пешечной структуры. Определение критического момента – это не вопрос сухой теории; оно произрастает из накопленного опыта, интуиции и непрерывного изучения партий прошлого.

 

В 2012 году в Третьяковской галерее Гельфанд достиг вершины своей профессиональной карьеры: матча за шахматную корону против чемпиона мира Вишванатана Ананда. После 12 напряженных классических партий счет оставался равным, и лишь на тай-брейке Ананду удалось удержать титул. На вопрос о том, вспоминает ли он те партии, оглядываясь назад сегодня, с сожалением или чувством упущенной возможности, ответ Гельфанда оказывается удивительно простым и зрелым.

 

– У меня нет никаких сожалений. Я сделал лучшее, что мог, в тот исторический момент. В том, что касается мирового титула, надо, по завету Юрия Сергеевича Разуваева, положиться на судьбу. Объективно, за несколько лет до этого никто в шахматном мире не поставил бы на то, что я подойду так близко к цели. Если и есть одна вещь, которую я осмыслил по прошествии времени после московского матча, так это вопрос управления ментальной энергией. Позже я прочел книгу, подробно описывающую подготовку Ананда. Я обнаружил, что перед каждой партией его команда готовила для него короткие, сжатые и максимально сконцентрированные файлы. Они вычленяли для него самое главное, чтобы его разум оставался свежим и острым. Я же, с моим основательным и тотальным белорусским подходом, перед каждой партией прорабатывал тяжелые, энциклопедические файлы, насыщенные информацией. Я тратил много энергии на запоминание всех мелких деталей и боковых вариантов, и именно этой ментальной энергии мне немного не хватило в решающие моменты тай-брейка. Но в глубине души меня никогда не волновал титул «чемпион мира» как статус или связанная с ним слава. Меня вдохновлял спортивный и творческий вызов – победить Ананда в матче, одолеть великого чемпиона.

 

Эра искусственного интеллекта и гигантских движков вроде Stockfish и AlphaZero полностью изменила облик шахмат, однако Гельфанд видит в ИИ захватывающий инструмент, который внес огромный вклад в глубокое понимание игры, а не разрушил ее.

 

– Компьютер доказал нам, что оборонительные ресурсы в шахматах гораздо шире, чем мы считали на протяжении веков. Кроме того, он полностью изменил привычную оценку фигур. Раньше в книгах нас учили, что ферзь примерно равен ладье и легкой фигуре, а две ладьи сильнее ферзя. Компьютер же доказал, что в большинстве современных динамичных позиций ферзь намного сильнее двух ладей! Это был колоссальный концептуальный сдвиг, который мне пришлось усваивать и переучивать уже в зрелом возрасте. Но компьютер не уничтожил человеческую игру. Посмотрите на автомобили: машина едет со скоростью 150 км/ч, но люди по всему миру продолжают бегать марафоны каждые выходные. Они бегут не для того, чтобы обогнать машину, а чтобы бросить вызов себе, раздвинуть свои границы и получить удовольствие от движения. То же самое и в шахматах: компьютер может показать лучший ход за долю секунды, но когда два человека садятся друг напротив друга за доску, то красота, психологическая борьба и искусство человеческого поединка остаются ровно такими же, как и прежде. Мой тесть, например, каждое утро берет 12-значное число и умножает его в уме на другое 12-значное число, чтобы тренировать мозг. Разумеется, калькулятор выдает результат за долю секунды, но мой тесть делает это ради личного вызова, радости и удовольствия от процесса мышления.

 

Проведя в последние годы тренерские сборы для многообещающих молодых талантов в разных странах, Гельфанд с восхищением и теплом смотрит на новое поколение таких шахматистов, как Гукеш, Прагнанандха, Эригайси и Абдусатторов.

 

– Работоспособность этих ребят просто фанатичная, такого я не видел уже много лет. С индийской сборной мы анализировали сложный эндшпиль. Пришло время ужина, но молодые игроки наотрез отказались вставать из-за стола! Они продолжали спрашивать: «Борис, если мы передвинем пешку с f4 на f5, это все еще выигрыш? А если сыграть e4, какая будет защита?» Они не прекращали анализировать, пока не получили исчерпывающий ответ на каждый вопрос. Когда Абдусатторову было 13 лет, на сборах в Узбекистане во время каждого 5-минутного перерыва на чай он продолжал задавать вопросы о том, как лучше совершенствоваться. В шахматах нет коротких путей. Человек, достигающий мировой вершины, – это не тот, кто полагается только на память или компьютер, а тот, кто отличается феноменальным трудолюбием, глубиной и неугасающей страстью к познанию.

 

В 1998 году Гельфанд репатриировался в Израиль. Через несколько лет он женился на Майе Мельцер, у них родилось двое детей.

 

– У нас с Майей замечательные дети и замечательные друзья. Я счастлив той жизнью, которую мы создали здесь. Всегда с радостью возвращаюсь домой из многочисленных поездок по всему миру.

 

Но для Гельфанда-шахматиста, привезшего с собой строжайшие стандарты советского профессионализма, реальность шахматной политики и функционерства в Израиле принесла непрекращающиеся разочарования.

 

– До 2016 года шахматами в Израиле руководили положительно настроенные дилетанты. А потом власть захватила группа совершенно аморальных личностей, и к некомпетентности добавилась злоба. Кончилось тем, что я уже просил их только об одном: чтобы их мелкие грязные игры не касались сборной страны. Но они в ответ лишь смеялись. Израиль больше не присутствует на мировой шахматной карте так, как раньше. Мы маленькая страна, и когда у нас появляются талантливые молодые ребята, мы можем только стараться помогать их развитию, вкладывать то, что необходимо для достижения высокого уровня. Даниил Дубов однажды сказал мне: «Борис, вы же сами говорите, что главная ваша проблема – в неумении идти на компромиссы». И Майя иногда говорит, что я сам до определенной степени виноват, потому что не готов играть в их политические игры или выслуживаться перед функционерами. Но в том, что касается профессионализма, честности и правды, я не способен идти на компромисс ни за доской, ни в отношениях с чиновниками.

 

В свои 58 лет Борис Гельфанд продолжает играть, тренировать, читать лекции и активно работает над новой книгой, которая должна выйти в свет в первой половине следующего года.

 

– Шахматы для меня – это не работа, не профессия и не способ завоевать славу или деньги. Это образ жизни, форма искусства и взгляд на мир. Пока здоровье и дух позволяют мне, я буду заниматься своим делом.