В знаменитой черной серии, выпускавшейся в издательстве «Физкультура и Спорт» лет 30 назад, нет книги о Спасском — очень он был неудобен власть имущим в то время, и издательство решило не рисковать. Мне хочется рассказать о жизненном пути юбиляра, выделив те моменты, которые ранее освещены слабо и, главное, могли бы заставить задуматься пытливого читателя.

     В морозный день 30 января 1937 года в семье инженера-строителя Василия Владимировича и Екатерины Петровны Спасских случилось прибавление — родился второй мальчик, которого назвали Борисом. Он ничем не отличался от других детей, появившихся на свет в те дни в Ленинграде, но какая ему была уготована судьба, сколько в ней оказалось неожиданных поворотов, головокружительных взлетов и трагических неудач!
     Жизнь стала испытывать маленького Бориса очень рано. С началом Отечественной войны фронт быстро приближался к Ленинграду. Началась эвакуация жителей. Нельзя сказать, что в той суматохе она была планомерной. Так или иначе, но оба маленьких брата в конце лета 1941 года очутились в детском доме в одном из сел Кировской области. И только летом 43-го к ним присоединились родители, каким-то чудом сумевшие вырваться из блокадного города. Борис вспоминает: «Приезд родителей спас меня. Когда нас забирали из детского дома, я был как мешок с костями и совсем не вставал с кровати».
     Детский дом запомнился тем, что там Борис узнал правила игры в шахматы. Свою первую партию он сыграл против невидимого партнера. Сняв с доски пешку а7, ладьей перебил всю молчаливую армию белых. Ладья надолго стала любимой фигурой, но не столько из-за своей прожорливости, а потому, что ходила прямо. Говорят: многие собаки похожи на своих владельцев. Оказывается, и любимые шахматные фигуры некоторых гроссмейстеров тоже отражают их характер. Полный изломов жизненный путь юбиляра состоит из отрезков прямых линий. Первым спарринг-партнером Бориса стал его брат Георгий. У старшего почти на три года брата никакого педагогического таланта не было, и их поединки неизменно заканчивались драками, в которых подзатыльники Борису доставались при любом исходе.
     Забрав детей из детского дома, родители, спасаясь от голода, перебрались в Подмосковье. Но и там было не легче: ни жилья, ни работы. В результате детей вновь пристроили в детский дом, теперь уже на станции Удельная. Лет 10 тому назад Борис Васильевич решил отыскать то место и попросил меня сопровождать его в поездке. Нам удалось найти только школу, в которой немного проучились братья. Но избу, где в холодную зиму 1943-44 годов мать с двумя сыновьями снимала сени (ночью температура там была ниже нуля и спать приходилось в верхней одежде) найти не удалось. На ее месте теперь невзрачное двухэтажное кирпичное здание.
     Скоро судьба устроила новое тяжелое испытание. Из семьи ушел основной кормилец — отец, и вся забота легла на хрупкие плечи не имевшей никакой специальности Екатерины Петровны, у которой к тому моменту родилась дочка Ираида. Материнским подвигом можно назвать то, что ей удалось сохранить всех детей и летом 1946 года, когда Ленинград стал открытым городом, вернуться с ними в родную «коммуналку», где соседи заботливо сберегли их комнату.
     В тот же год Борис заболел шахматной болезнью. Вот как он описывает тот укол богини Каиссы:
     «Однажды в парке на Кировских островах я увидел шахматный павильон с черным конем на фронтоне. Стояла чудесная погода. Ветер с Финского залива играл березовыми листьями. Грустное северное солнце освещало застекленную веранду. Внутри нее стояли столики с расставленными фигурами. Никого не было. Казалось бы, ничего примечательного, что могло поразить воображение девятилетнего ребенка. Но случилось необъяснимое. Я увидел сказочный мир! И этот мир меня заворожил, пленил. Дикая страсть овладела мной. Страсть к чему? К шахматным фигурам? К праздничной живописной обстановке, вдруг окружившей меня? Не могу сказать. Но я как-то весь внутренне задрожал и проникся единством того, что увидел, единством нового для меня мира. С утра я уже был в павильоне. Часами наблюдал, как играли другие, не решаясь сесть за доску. Так продолжалось недели две. Я наслаждался передвижениями фигур по доске. Фигуры в павильоне были покрыты свежим лаком, и от них исходил особый, неповторимый запах».
     Как все это мне знакомо! Я испытал точно такое же потрясение, когда в том же 1946 году мои старшие приятели привели меня в знаменитый московский Дом пионеров.      Завораживающая и таинственная аура... какой-то особый «шахматный» запах... и необычная сосредоточенность мальчишек, сидящих за шахматными столиками… Совпадения продолжались и дальше. Мне для испытания на степень шахматного заболевания дали соперником опытного второразрядника, и он сделал из меня котлету. Не помню, плакал я или нет, но на следующий день пришел опять, чтобы уже не расставаться с шахматами никогда.
     А вот что вспоминает Борис: «Настал день, когда брат записал меня в детский блицтурнир. Я тут же «зевнул» детский мат на f7 и горько заплакал. Сказочный мир приоткрыл свое суровое лицо. Но теперь мою застенчивость как рукой сняло, и я должен был играть каждый день. Иначе я уже не мог… Шахматная секция работала с четырех до девяти вечера. Я приходил домой около десяти. Часто, усталый, не раздеваясь, валился на кровать и засыпал. Иногда опаздывал в школу. Просил маму написать объяснительную записку, и мне прощали мои грехи».
     И тут первая удача, поистине фантастическая, четко определившая дальнейший жизненный путь Бориса. Он попал под крыло изумительного человека и прекрасного тренера Владимира Григорьевича Зака. Мне недавно пришлось перелистать книгу Зака «Пути совершенствования», изданную 25 лет тому назад. Это же прекрасно написанный учебник тренерского искусства! Его должен обязательно прочитать каждый шахматный тренер, работающий с детьми.
     За 1,5 года (1947-48) Борис преодолел путь от начинающего до перворазрядника. Он очень быстро усваивал все услышанное на занятиях. С особо одаренными детьми (а Владимир Григорьевич определял степень талантливости безошибочно) Зак любил заниматься отдельно. Бориса нередко приглашал к себе домой и после занятий подкармливал: скромное угощение для полуголодного мальчишки казалось настоящим пиром. Опять возвращаюсь к воспоминаниям Бориса:
     «Зак не только показывал различные дебютные варианты, но и на свое нищенское жалованье (у него была большая семья) подкармливал меня. А аппетит у меня был зверский… Говоря об облике В.Г.Зака, я не могу, да и не хочу быть объективным. Его дебютный вклад в меня, его многочисленные благодеяния позволили мне и моей семье встать на ноги».
     Действительно, стараниями Зака а также Григория Яковлевича Левенфиша талантливому мальчугану была выделена стипендия в 1200 рублей в месяц. Это была огромное, просто сказочное подспорье семье.
     «В мое становление Зак вложил всего самого себя. В возрасте 10-17 лет формируется шахматист, его стержень, основанный на природных особенностях. Тренерский талант Зака, применительно ко мне, я вижу не в умении научать или даже направлять, а в умении показать, раскрыть разнообразный и высококачественный дебютный арсенал, выбор оружия. Именно Зак дал мне в руки современное шахматное оружие».
     Вечно занятая обыденными заботами мама не могла восполнить отсутствие отцовского воспитания, и Бориса всегда тянуло к более старшим людям. Как голодный организм требует пищи, так и зреющий характер мальчика, а затем и юноши требует опеки и правильного ухода. Борису повезло и здесь — сначала Зак, потом Толуш, Бондаревский стали для него надежной опорой, учителями и судьями его поступков. Он считает, что ему посчастливилось встретить в жизни нескольких людей старшего поколения, знавших дореволюционную Россию, таких как Левенфиш и Богатырчук. Их отличала широта мировоззрения, чувство внутренней свободы, культура речи, отношение к другим людям. То, что Борис Васильевич воспитал в себе эти качества с юности, — во многом результат такого общения.
     Наша первая встреча с Борисом произошла на юношеском командном первенстве страны в 1948 году. Оба мы довольно заметно прогрессировали, и наш поединок в матче Москва — Ленинград ожидался с интересом. Тренер московской команды мастер Аронин напутствовал меня перед началом игры: «Спасский тебе — не партнер. Ты его легко прибьешь». Лев Соломонович оказался провидцем лишь наполовину. Через несколько лет наши пути разошлись, и за выступлениями своего друга я следил по газетным отчетам. А тот шахматный поединок между нами продолжался всего 13 сухих ходов и закончился скучной ничьей. Ох, и досталось нам обоим на закрытии от главного судьи, незабвенного Петра Арсентьевича Романовского. Как он нас песочил! И правильно делал. Потом я иногда задумывался, почему Борис, имея белый цвет, не пошел на большую игру, сыграл 1.с4 и дальше зажался, а вскоре предложил ничью. Ответ нашел в неопубликованной его автобиографии:
     «Начинал я свой шахматный путь не как военачальник, стремящийся к сражению, а как созерцатель, как устроитель своей позиции. Я хотел, чтобы никто и ничто мне не угрожало. Тактические удары и комбинационные осложнения только уводили меня от главного направления, отвлекали от созидания. Мне казалось, что спокойными и неторопливыми маневрами и ходами можно обеспечить прочность позиции. Но в то же время я зорко следил за тем, чтобы мои фигуры плавно развивались. Однажды я услышал, как кто-то из зрителей сказал: «Играет как старик…» Но такие реплики меня совершенно не смущали. Я никогда не играл на публику, и потому был от нее независим. Я играл, как считал нужным».
     Под опекой Зака Борис рос до конца 1952 года, когда опытный тренер почувствовал, что питомцу нужен более сильный шахматист-практик. Таким ему казался гроссмейстер Левенфиш, однако Борис стал работать с Александром Казимировичем Толушем, что быстро принесло свои плоды. На смену прежней суховатой игре пришло стремление к инициативе, иногда даже к авантюре, и мой конкурент, не имея еще мастерского звания, стал резко набирать силу.
     В начале следующего 1953 года в Бухаресте состоялся большой международный турнир. Соревнований такого калибра в течение года набиралось немного, и Спорткомитет СССР направил в Бухарест трех участников предстоящего через несколько месяцев турнира претендентов (Смыслов, Петросян и Болеславский). Рассматривались еще два кандидата — Борис и автор этих строк, ставший за год до этого мастером спорта. (В то время мастерское звание было редкостью — его в 1952-м присвоили лишь 6 шахматистам.) Но у меня тренером был мастер Григорий Ионович Равинский, а Бориса, еще не имевшего этого звания, как я уже сказал, начал тренировать гроссмейстер Толуш. Наш спортивный начальник Дмитрий Васильевич Постников, кстати, большой приятель Александра Казимировича, сделал выбор в пользу его подопечного и не ошибся.
     Турнир 1953 года в Бухаресте стал судьбоносным для Бориса. В первом же туре он сотворил первую сенсацию, разгромив Смыслова. Совместное выступление вдохновило и тренера, взявшего первое место с большим отрывом, и его ученика, не стушевавшегося в такой именитой компании. Борису, наверное, трудно бы пришлось в борьбе с нашими матадорами. Но великолепно начал турнир венгерский гроссмейстер Сабо, набрав в первых семи турах 6 очков. Обеспокоенное таким стартом чужака наше спортивное начальство прислало директивную телеграмму руководителю делегации с требованием делать ничьи между своими, направив все усилия на завоевание первого места. Тревога начальства оказалась лишней. В середине турнира Сабо играл слишком азартно против неименитых иностранцев и потерпел несколько поражений. А пять советских гроссов в итоге набрали против Сабо 50% очков, что могло произойти и без той грозной телеграммы. Единственный, кто внял требованиям начальства, был опять Спасский, в предпоследнем туре черными устроивший Сабо страшный погром.
     Для Бориса (да и для меня тоже) этот турнир определил жизненную дорогу. Он быстро вошел в шахматную элиту, и его учеба на факультете журналистики в Ленинградском университете казалась каким-то случайным занятием, поскольку профессия уже определилась. Я же решил, что за ним уже не угнаться и с профессией надо определяться. Наши приятельские отношения остались прежними, но я стал болельщиком Бориса, готовым всегда придти на помощь. На прощание я летом того же года взял своеобразный реванш, выиграв турнир первых досок на очередном юношеском первенстве СССР в компании Спасского, Таля, Полугаевского, и ушел учиться на радиоинженера.
     А Борис после Бухареста круто пошел вверх и в 18 лет вышел в финал чемпионата СССР, откуда, поделив 3-е место в компании с Ботвинником, Петросяном и Иливицким, отобрался в межзональный турнир. Столь яркий и быстрый взлет был лишь у Таля, Карпова и Каспарова. Борису повезло, что примерно в то время в звезды стремительно превращались его сверстники — Лев Полугаевский и особенно Миша Таль. Это заставляло молодых людей тянуться друг за другом.
     В период восхождения на Олимп Спасский выделялся своей поистине феноменальной интуицией, особенно при нахождении атакующих возможностей. Это у него от Толуша, славившегося своими атаками, основанными на чисто интуитивном подходе, когда варианты, оправдывающие жертвы, всплывали уже по ходу игры, а иногда и при комментировании уже сыгранной партии. Снова обращаюсь к воспоминаниям Бориса:
     «Атака на короля была специальностью Казимирыча. Чтобы получать атакующие позиции, приходится идти на позиционные и даже на материальные уступки. И надо рисковать. Как раз это он любил и умел делать. В атаке не суетился. Обладал терпением, отвагой и удалью. Для успеха атаки надо иметь перевес в силах на данном участке фронта. Либо создать слабость, брешь в обороне, чтобы прорваться. Подготовка атаки — это самое трудное. Индивидуальная особенность Казимирыча, его конек — тонкое чувство развития инициативы в неопределившихся позициях. Он умело нагнетал напряжение: подтягивал резервы, тонко маневрировал, создавал угрозы. Стремился обязательно вызвать слабость в лагере противника. Тонко чувствовал момент, когда позиция созрела для нанесения решающего удара. Комбинационное зрение было острым. Казимирыч был стратегом атаки. Я бы причислил его к почетной гвардии атакеров XX века — А.А.Алехину, Е.П.Геллеру, М.Н.Талю, Г.К.Каспарову».
     Я читаю эти строки, вспоминаю некоторые партии Спасского и думаю, что он здесь пишет о себе.
     Белая полоса сменилась черной в 1960 году, который оказался на редкость тяжелым. «Это был критический год моей жизни — все валилось из рук», — скажет потом Спасский. Причина — совсем не творческий кризис, а жизненные невзгоды, творцом которых часто бывал он сам. Здесь и неудачная первая женитьба с быстрым и шумным разводом, квартирные проблемы и, наконец, прекращение работы с Толушем, когда вдруг оба поняли, что судьба разводит их в разные стороны и воспротивиться этому нельзя.
     Расставшись с Александром Казимировичем, Борис навсегда сохранил трогательно-уважительное отношение к своему наставнику, работавшему с ним в бурные юношеские годы, когда разные заботы и соблазны оттаскивали юношу от занятий шахматами. Осмысливая происшедшее, он пишет:
     «В моем становлении роль Казимирыча огромна. Моя игра стала наступательной, широкой, по всему фронту. Появилась фантазия, интуитивные жертвы, я вырос как тактик. Стала проглядывать моя сильнейшая сторона — тонкое чувство кризиса, что впоследствии позволило мне стать сильнейшим миттельшпильным игроком».
     Тем временем «полоса» становилась все чернее. В студенческие годы Борис читал «неположенную» тогда литературу, и его взгляды на жизнь и высказывания, пусть даже в узком кругу, стали выходить за грань фола. Еще на юношеском первенстве мира Борис впервые и совсем не вовремя проявил любознательность, задав «политкомиссару», приехавшему с ним на соревнование, вопрос: «Верно ли, что товарищ Ленин был болен нехорошей болезнью?» Глаза «комиссара» сверкнули металлическим блеском, и через некоторое время для юноши начались «хлопоты в казенном доме». Хорошо, что заместитель председателя Спорткомитета СССР Дмитрий Васильевич Постников взял на себя смелость рассмотреть дело Спасского и сумел не дать ему хода дальше. Но вольнодумство в те времена не прощалось, и Борис стал объектом внимания со стороны КГБ.
     В 28-м первенстве СССР (январь-февраль 1961 года), имевшем статус зонального турнира, Спасскому помогал Константин Кламан, мастер оригинального стиля. (Оригинальней его играл, пожалуй, только мастер Николай Копылов, на угадывании ходов которого гроссмейстеры устраивали тотализатор. Кстати, этот мастер, благодаря своему стилю игры, обыгрывал даже Ботвинника, Петросяна, Кереса, Болеславского — посмотрите партии 19-го чемпионата СССР — не пожалеете!)
     В этом турнире Спасский мог сыграть свою лучшую партию. Он прекрасно и свежо вел поединок с Полугаевским, переиграл его и развил сильнейшую атаку, в которой активное участие принял его король, шедший вперед под свистом пуль. Но когда до победы оставался всего один ход, белый король вдруг оступился, и Полугаевский на висящем флажке нашел чудесное спасение.

Б.СПАССКИЙ — Л.ПОЛУГАЕВСКИЙ

     Эта живописная позиция возникла после 29 ходов в результате в высшей степени оригинальной игры белых при расшатывании укреплений соперника. В этот момент флажок на циферблате часов черных держался буквально на честном слове, в то время как у Бориса оставалось еще 15 минут. Проще всего здесь выигрывало 30.е5! Rg6 31.Qh5, однако Спасский пленился замечательной идеей.
     30.R:h7 R:f3+ 31.K:f3  Qd3+ 32.Kf4 Bd6+ 33.Kg5 K:h7.

     34.Kh5?? Продолжение отважного рейда белого короля и пара предсмертных шахов — 34.Kf6! Q:d4+ 35.Kf7! Rf8+ 36.gfN+! B:f8 37.Rh2+ Bh6 38.Qg8X переводили эту партию в разряд бессмертных, а победителю был практически обеспечен чемпионский титул. Но что толкнуло короля в другую сторону, Борис понять так и не мог.
     34…Qb5+! 35.Крh4? Известно, что ошибки ходят парами. Эту объяснить просто. Потрясение от внезапной вылазки черного ферзя было так велико, что просто разрушило мышление Спасского, и последние ходы он делал, словно в тумане. После 35.е5! черные вряд ли успели сделать серию точных ходов, приводивших их к спасительному вечному шаху — 35…Qе8+! 36.Kh4 Be7+ 37.Kh3! Qf7 38.Kh2! Kg8 39.Qh3! Qf4+ 40.Kg1 Qс1+. 

     Можно пережить грубый зевок материала или падение флажка в хорошей позиции — это все-таки спортивная неудача в борьбе. Но блестяще вести всю игру, создать великолепное художественное полотно и одним мазком все испортить! Чтобы пережить такое, нужно время, а его-то и не было, и надо было быстро продолжать делать дело, как будто ничего не случилось. На такое у Бориса не хватило душевных сил. А у кого бы их хватило?
      Даже ничья могла стать результативной — она выводила Спасского в число участников борьбы за первенство мира. Однако Бориса настолько потрясло случившееся, что перед откладыванием он допустил еще одну ошибку и потерпел поражение. Заканчивал чемпионат уже не блестящий гроссмейстер, а человек, потерявший всякий интерес к игре.      Последовали еще два, но уже безвольных по игре поражения, и вновь на три года Спасский стал наблюдателем борьбы за первенство мира, оставаясь, по всеобщему признанию, одним из реальных претендентов на титул.
     Так почему же при большой шахматной силе даже в первый успешный период карьеры его преследовали обидные и трудно объяснимые срывы?
     Подавляющее большинство чемпионов рождалось с набором качеств победителя и с отменным здоровьем. У Бориса этот набор был не велик. Да, несмотря на полуголодное детство, он вырос здоровым юношей, с удовольствием занимавшимся многими видами спорта. Да, шахматный талант прорезался в нем рано и оказался огромным. Повезло на огранщика в лице Зака. Но вот психологической и эмоциональной устойчивости явно не доложила судьба — эти недостатки приходилось ликвидировать по ходу дела, из-за чего в моменты наивысшего напряжения возникали срывы. Вряд ли Спасского можно считать человеком, сделавшим себя. Здесь ему сначала помог вовремя оказавшийся рядом Толуш, развивший юношескую настырность в напористость, поставивший умение бить первым. Затем настал черед Бондаревского, повысившего психологическую устойчивость до уровня, необходимого для борьбы за шахматную корону.
     Срыв на финише практически выигранного турнира поставил перед Спасским логичный вопрос: что делать дальше? Но он уже знал ответ. Отложенную позицию партии последнего тура со Штейном Борис анализировал вместе с Бондаревским, только что вернувшимся с гастингского турнира. Они решили сдать ее без доигрывания и на следующий день приступить к совместной работе.
     Так началось их содружество, длившееся 10 лет. Фатер, как вскоре стал называть Бондаревского Борис, стал палочкой-выручалочкой для зашатавшегося было молодого человека.
     «В наших отношениях чудным образом установилось чувство солидарности и полного взаимного доверия. Благодаря фатеру во мне постоянно присутствовало чувство огромной моральной опоры. Я все время ощущал масштаб личности и чувствовал себя как за каменной стеной. Дистанцию в двадцать четыре года фатер тонко соблюдал. Никогда излишне не откровенничал, но в нужный момент высказывал свое мнение. Когда я делал глупости, фатер никогда меня не ругал. Он просто молчал. И тогда я сразу понимал, что натворил. Это педагогический талант и дар Божий! Он не давил на меня. И мне было с ним легко. Фатер сыграл исключительную роль в моем восшествии на Олимп».
     Не могу не привести еще один отрывок из воспоминаний — уж очень он поучителен для молодых.
     «Сидели мы, в основном, над миттельшпилем. Какие дебюты играть в матчах претендентов, решал я сам. Умение раскачать меня на принятие самостоятельного решения было коньком фатера. Ничего готового и разжеванного я не получал, кроме анализа отложенных позиций. Фатер был блестящим аналитиком математического профиля. В «наше» время игра продолжалась пять часов на 40 ходов. И партия откладывалась до специального дня доигрывания. Отложенная позиция (а иногда к этому дню накапливалась не одна отложенная) отнимала уйму сил и нервов. Хороший анализ — это неоценимая тренерская помощь. Именно на искусстве анализа отложенных позиций совершенствовались многие гроссмейстеры. Это и была истинная школа мастерства. Чего, кстати, лишены современные компьютерные гроссмейстеры. Им приходится больше полагаться на память, чем на искусство анализа и основанную на нем интуицию».
     Очень скоро новое содружество двух замечательных гроссмейстеров привело к тому, что черная полоса (спад результатов, но не шахматной силы), длившаяся около четырех лет, осталась позади. Уже в конце того же несчастливого 1961-го Борис выиграл очередной, 29-й чемпионат СССР.
     В 1963 году спортивное общество «Локомотив» дало Спасскому однокомнатную квартиру в хрущевской пятиэтажке, расположенной рядом с железнодорожной станцией Фабричная, что в 40 километрах от Москвы. («При проезде каждого поезда мои «хоромы» ходили ходуном, но я был счастлив. У меня был собственный угол!»)

Окончание следует